Рассказ морского переводчика
Дамочка-фортуна, в очередной раз, вместо улыбнутся и слегка прогнуться, обнажила в отвратительном оскале свои гнилые клыки и постаралась-таки лягнуть в самое уязвимое место – в финансовое. За четыре года топтаний по Америке не только достичь чего-то, направления правильного найти не удалось. Женился – развелся, денег – нет, работы – нет. К положительным моментам можно отнести переезд в Сиэтл – почему-то всегда сюда хотелось, сам не знаю почему. Последние полтора года складывались особенно мерзко. Практически не работал, хотя желание было. А жил за счет издержек капитализма с человеческим лицом. В США очень интересная и добрая кредитная система, если потребитель по счетам платит, банки ему присылают новые кредитные карточки – трать на здоровье, первый месяц – деньги бесплатно, начиная со второго месяца, если не все выплатил, на остаток начисляют процент, по тем временам около 15 годовых. Денег у меня, как я уже упоминал, не было, но банки постоянно присылали новые карточки, я их брал, не стесняясь, и ими же платил за уже набежавшие проценты с карточек предыдущих. За полтора года такой жизни погрузился тон на семь, и это обстоятельство не грело душу. Год на дворе – 1996. Живу у Марка, знакомого американца, оплачивая свою часть аренды с тех же кредитных карточек. От него ушла жена, забрав все бабки и щедро оставив обязательства по выплате квартиры (где-то я с такой же ситуацией недавно сталкивался?), и мое соседство ему было очень даже кстати.
Марк, вообще, кадр уникальный, изучал русский лет пятнадцать к моменту нашей встречи. Конечно, диверсант и старый подпольщик, обученный и вскормленный в грозные времена холодной войны. В армии, а вернее на флоте, он чего-то там у нас подслушивал, но толком так и не рассказал, говорит: «Военная тайна». Забегая вперед, скажу, что, в конце концов, Марк перебрался жить в Россию, женился, родили дочку, и уже готовы обратно в штаты переезжать, только не так просто из России-матушки выбраться, по крайней мере, сейчас они все еще там.
Марк же мне и с работой помог. Шарахаясь по городу, я набрел на судоверфь, где ремонтировался наш (!) краболов. Команда – русская, а работяги – местные, друг друга понять не могут, а тут я, такой весь с опытом работы на американской судоверфи (в Калифорнии еще), с минимальным знанием ангельского, да еще и корабел по образованию! Я лечу к владельцу предприятия, глаза горят воодушевлением в предвкушении заработка, а он мне категорическое «нет» с порога, мол, не берем мы никого, нету тута работы. Я в разговоре с Марком пожаловался на судьбу, и оказалось, что краболов этот их конторе принадлежит. Марк тогда работал у господина Шихнагаева (правильно я фамилию помню?), который являлся владельцем рыбсовхоза Восток-2, из-под Большого Камня (это город в Приморье). Марк хорошо знал этого самого владельца судоверфи и обещал потолковать с ним. Сказано – сделано, через пару дней Марк сказал, чтобы я еще раз туда заглянул. Я заглянул - и на следующий день вышел на работу. Пока наши ремонтировались, работа была. Меня определили такелажником, а по совместительству переводчиком, ну и, если делать нечего, помощником корпусника. С уходом краболова я осел у Марка и всерьез взялся за его компьютер, унимая зуд знаний. А на той судоверфи через несколько лет случай был: какой-то идиот приперся в управу и застрелил несколько человек. Менты потом в округе все помойки перерыли – крендель тот как сквозь землю провалился. Потом нашли, конечно, и впаяли по самое не хочу.
Что-то повествование долгое получается. Короче, мыкаясь и пыжась в те места, где, по моим наивным прикидкам, могли пригодится мои специальные и уникальные знания, каким-то чудом я набрел на контору, которой все же нужен был переводчик на плавбазе. Контора называлась Polock International, хозяйничали там норвеги, в попытки расширения на запад и погони за длинным зеленым, повели они свой флот в русские воды, заключив союз с мощной еще тогда конторой Дальморепродукт. Командир Дальморепродукта был по тем временам Диденко-старший, а смотрящий в Сиэтле – Диденко-младший, кровинушка, так сказать. Экипажи плавбаз смешанные: обработка, стармех, старпом и капитан – россияне, а все реальное руководство операцией – поголовно америкосы, а вернее норвеги, родственными связями повязанные, народ дикий и часто неприятный.
Первое боевое крещение, как референт-переводчик, я получил еще на берегу. Механик с одного из наших пароходов попал в лебедку, заработал двойной перелом со смещением в районе кисти и был переброшен в Сиэтл на излечение, а меня прикомандировали к нему в провожатые. Ну, я не утерпел с расспросами, и Володя мне поведал, как полез он главную лебедку ремонтировать, а какой-то мутатан ее включил, ну и намотал его, а вернее его руку, на барабан вместе с тросом. Говорит, что хорошо еще, что морально к этому был готов, он когда-то видел, как людей наматывало на барабан, и знал, что надо не сопротивляться, а крутится вместе с лебедкой, а то вообще изломает и поотрывает все под корень.
– Вот я сальто возле лебедки и крутил, пока ее не остановили.
А я говорю:
– Слушай, а как же обратно? В другую сторону крутили?
– Во-во, эти балбесы так и сделали, включили лебедку в другую сторону, а мне еще и обратно пришлось сальто мотать.
Надо, оказывается, тросы рубить и, не спеша, руку вытаскивать. Запомнить на будущее.
Как у истинного рыцаря американских саван, был у меня надежный коняга, пожилой крузер, породы тойота, который, вместе с двумя пистолетами крупного калибра, собственно и составлял все мои накопления. И пришлось мне его продать, дабы с кредиторами гнусными расплатиться, и в долговую яму не угодить. Я рассудил, что в море он мне не понадобится, а пришедши в рейса, да звеня деньжищами по всем карманам, смогу легко я подобрать себе би-би лучше прежнего. И все же нет-нет, а вспоминал я иногда, качаясь вместе с каютой перед сном, своего старого друга крузера, страшного обжору, между прочим, и выкупить мне его хотелось, в Сиэтл вернувшись.
Экипажи менялись в Датч Харборе. Все три плавбазы норвегов и два лилипута-лонглайнера швартовались на несколько дней, бегом закидывали коробки для продукции, провизию, сменный экипаж и рвали когти на путину. Норвеги пришли в штаты давно, и, кстати, во многом научили местных рэд-неков правильному рыболовству. Теперь времена изменились, рыбы на Аляске стало меньше, а законы ужесточились. Рыба ищет где глубже, а рыбаки – где бабки, норвеги двинули на запад, но приемы рыбной ловли, этику, так сказать, производства, пытались оставить на своем, годами выверенном уровне: погрузка – по часам, перегруз – по минутам.
Датч Харбор (по-нашему Дача), расположен на острове Unalaska, который, в свою очередь, находится в самой середине цепочки Алеутской островов. Есть что-то вроде поселка, в котором проживает три с половиной тысячи жителей, все остальные – рыбаки, обработчики, бичи и сезонные рабочие. В крабовый сезон в Даче колбасится около 40 тысяч человек. На Даче хорошо с женщинами, это без них плохо. Есть даже местная поговорка: «В Датч Харборе за каждым деревом стоит прекрасная девушка». Только вот деревьев на Даче нет.
Есть на Даче русская православная церковь, еще со времен Русской Америки. Насколько я знаю, русских здесь не осталось, но у многих местных алеутов русские имена, а так же православное вероисповедание.
Животный мир представлен сурками, такими квадратным, с отожравшимися харями, кое-где появляющимися прямо из-под земли и там же скрывающимися, а так же огромными птицами. Все птицы на Даче просто гиганские, я думаю из-за того, что приходится жрать этих самых сурков. Кроме шуток, ворона с Дачи потянет на крупного калифорнийского орла, чайка – еще крупнее, а местный белоголовый орел больше смахивает на дельтаплан.
На всем острове нет места, где бы разрешалось ездить быстрее, чем 30 миль в час (48 км/час), и это единственное место, которое я знаю, где есть перекресток автодороги с взлетной полосой. Когда самолет взлетает или садится, дорогу перекрывают шлагбаумом и подтягивают патрульную машину на всякий случай.
Говорят, что первый реактивный самолет, прилетевший на остров, разбился при посадке. Теперь Alaska, единственная компания, которая летает на Дачу, помимо кукурузников из компании Reev, использует специальный Боинг, с коротким фюзеляжем и мощными турбинами, у которого, еще и передняя половина салона используется только как багажный отсек, а все пассажиры сидят в хвосте самолета, на случай аварии. Может и хорошо, что я не знал всех этих тонкостей, когда летел туда в первый раз, мне подумалось, что просто самолет бракованный попался 
Перед посадкой Боинг делает очень резкую букву «Зю», потому что на подлёте к полосе стоит сопка. Резкий поворот на левое крыло, потом сразу на правое, потом стремительное падение по крутой траектории, и резко по тормозам, как только колеса коснулись взлетной полосы, так как впереди – пролив, а за ним другая сопка.
Так же самолеты и взлетают: едва оторвавшись от земли, ложатся на крыло, едва не задевая бурные холодные волны, а, через короткое время, падают на другое крыло, уклоняясь от сопок соседнего острова.
Я, разок, будучи уже старым прожженным дачником, улетал из Датч Харбора в шторм на кукурузнике аэрокомпании Reeve. Про них (Reeve) сами летчики говорят, что работают там конченые придурки и отморозки. Компания обслуживает районы американского дальнего севера, где хорошая погода редкость, и есть у них такой неписанный закон, если они в рейс полетели, обязательно возвращаются на базу, при любой погоде. Уж не знаю, кто их там надоумил в тот день на Дачу вылететь, но шторм у нас был капитальный, уже сидючи в самолете, который был такой крохотный, что все сидения были с иллюминаторами, видел собственными глазами, как ветер катил по бетону камни размером с кулак здоровенного матроса. Тогда я еще не боялся, так как был уверен, что рейс отменят, а вот когда «лайнер» лег на крыло практически на 90 градусов, от той самой сопочки уклоняясь, а я, лежа на иллюминаторе, рассматривал свирепые волны, до которых рукой можно достать, почувствовал, как мои волосы сами пытаются снять кепку.
Но, что-то я опять отвлекся…
Моего парохода еще не было, и я денёк отирался у коллеги на «Claymore Sea», пообщался на производственные темы, послушал местные сплетни на тему кто с кемдружил и за это на тяжелые работы не ходил, потом осмотрел инструменты «правильного» переводчика и выяснил, что из инструментов у него был словарь и какая-то морская книжонка по международным сигналам. У меня и того не было, но я решил, что до отхода еще время есть и переживать рано.
Ночь прошла в каком-то бреду. На судне места не было, поэтому меня определили в какой-то бич-хауз. Только прилег, приперся какой-то норвег и попросил попереводить ему для команды, которая получила расчет и, разумеется, нажралась. Полночи с ним на пару ходили по кубрикам и застревали в завалах пустых бутылок, пока норвег не умаялся.
Потом наступило утро и осветило пирс, весь в напряженной суете. Краны работают, лебёдки урчат, авто-погрузчики шмыгают взад-вперед, кругом народ в ярких комбинезончиках, все при касках, а в середине всей этой суеты стоит она, не шелохнется, красавица плавбаза, вся в белом и голубом, в лучах восходящего солнца и ореоле непередаваемой романтики, готовая рвануть швартовы и гордо отвалить за горизонт, в даль светлую.
У меня к большим пароходам любовь с детства. Первый раз меня взял в море мой дядя, который и не дядя мне вовсе, если разобраться, а отчим двоюродного брата, но мужик классный. Он ходил тогда вторым механике на крохотном танкере-водовозе «Тимрюк» в полторы тысячи тон водоизмещением. Вот ведь, память – странная штука, что ел на завтрак не помню, а имя и тоннаж первого своего парохода в голове на самом видном месте хранится Рейсы были совсем короткие, Владивосток – Славянка, что совсем рядом, плюс по рейдам, другие суда водичкой заправлять, но для меня, десятилетнего чингачгука каждый день приносил яркие события. Как-то поймал здоровенную красноперку, раза в два больше обычной, а все потому, что рыбачил не на корме, где все нормальные моряки рыбачили, а на грузовой палубе, в середине танкера, а потом, когда с гордым видом и в рубашке, завязанной узлом на пузе, приперся на обед, был с позором выгнан из кают-компании самим капитаном за разгильдяйский вид. А походы в машинное отделение? Крутой трап с круглыми металлическими перилами, всегда маслянистыми на ощупь. Воздух теплыми волнами бьет в лицо, запах дизельного топлива и масла, грохот такой, что ничего другого не слышно. Телеграф со стрелкой, по команде с мостика показывающий, какой ход держать, от «самый малый» до «полный вперед», переговорная труба, телефон, дейдвудное устройство со специальным тазиком для сбора забортной воды, и, конечно, сам дизель, весь дрожащий и рычащий в бешеном лязге и в масле с головы до ног. Там же попал и в первый шторм. Танкер был набит пассажирами, так как паром из Славянки не пошел, как раз из-за этого шторма. Пассажиры блевали по коридорам на каждом шагу, а я бегал на мостик каждые пять минут посмотреть на кренометр (прибор такой, крен судна показывает), и радовался как ребенок, когда он показывал много градусов, кажется, мы накренялись до 17, что совсем немало для того корыта. А укачало меня в другой раз, когда мы попали в мертвую зыбь и прыгали по волнам аки поплавок, без хода, потому что еще и машина загнулась.
В следующий раз я попал на море через несколько лет, благодаря тому же дяде Боре. Он нас взял вместе с братом на свой совсем новенький танкер «Надым» финской постройки, где плавал уже старшим механиком, а это второе лицо на судне, после капитана. Были мы в подростково-трудном возрасте, и, я думаю, у дяди было время пожалеть о своей затее, хотя на два рейса в Магадан нас все же пустили. Что ж мы там только не вытворяли, за многие злодейства мне до сих пор стыдно. Не было уголка на пароходе, куда бы мы не засунули свои юные носы, не сперли чего-нибудь или не напакостили на худой конец. Однажды, залезли в шлюпку, и вдвоем тянули рычаг, который никак не поддавался, а потом узнали, что рычаг этот – для спуска шлюпки, и если бы он поддался, плавать нам посреди Охотского моря, если б, конечно, шлюпку винтом не изрубило, при «спуске на воду». В порту, забравшись в рубку, хулиганили с радиотелефоном, вызывали какое-нибудь судно от имени другого судна и приставали с дурными вопросами, типа «куда идете», да «чего везёте». Все велись, пока на связь не вышло то судно, от лица которого мы, собственно, и прикалывались. Потом добрались до большой красной кнопки с надписью “Tufon” и, конечно, нажали на нее. Это оказался простой гудок, но гудок в порту означает пожар, поэтому весь комсостав, расслабляющийся в то время к каюте стармеха, был у нас пред ясны очи через минуту с разборками и «добрыми» пожеланиями…
Пришел, наконец-то, мой “Heather Sea” и началась рыбацкая жизнь.
Каюта досталась двухместная, наполовину с доктором. У норвегов на рыбаках в каюты селят с расчетом один на вахте, другой – отдыхает, так как вахты на путине по 12 часов. За счет этого соседи друг друга видят мало, у нас же, ввиду ненормиванности рабочего дня, было вечное «домой придешь – там ты сидишь». Доктор, желтый, весь прокуренный и сморщенный, был блестящим примером советского мед-работника. Должность его на судне была номинальная (по Российскому Регистру положен, иначе в плавание не пускают), соответственно, номинальной была и зарплата. Выдали коробку медикаментов (обычную картонную коробку, в которую бросили несколько упаковок таленола, аспирина, лейкопластыря) и, гуляй, Вася. Доктор наш так к делу и относился. Журнал учета больных не вел, когда больные все же приходили, отговаривался фразами вроде «наверно съела что-нибудь», а если за какой-нибудь косяк прижимать начинали, резко переходил на невнятную латынь, и с него ничего уже нельзя было добиться. При всем при этом, доктор был совсем неплохой парень. Дни безделья он скрашивал тем, что напросился на работу в завод, где и пахал, не отлынивая, за что пользовался у начальства уважением, хоть и жалели его в виду дряхлости лет.
Боссом же моим был фэктори менеджер (типа, зав производства), американец Дэрил, в норвежской табели о рангах это второе лицо на судне. Да, с шефом мне повезло, достаточно сказать, что наши обработчики прозвали его «фюрер». Большой и крепкий парень, потомственный рэд-нек («крест» по-нашему), в отличие от большинства командиров, норвегов-родственников, пробился к кормушке своими силами, то есть на общих основаниях. А основания в штатах простые: приходит новый человек в компанию, его прямиком в завод, к конвейеру ставят, и хренячит этот чел столько, сколько скажут. Заработки на плавбазах потому и большие, что работаю, пока рыба есть, хоть круглые сутки. Кто до следующего сезона доживает – переводят вверх по служебной лестнице, глядишь, а он уже в QC (контроль качества) работает, потом дальше – формер (вроде бригадира), и только потом – фэктори менеджер. У нашего парня это заняло восемь лет. Еще, у него бывали иногда заскоки незначительные, на мостике поговаривали, что пережил он серьезную аварию, пластина там у него какая-то в голове, так что, если и правда, я не удивляюсь.
Никогда не забуду одну из своих первых переводческих работ: инструктаж по технике безопасности и введение в специальность на заводе. Стоит обработчиков человек сорок и внимательно слушает, Дэрил – вещает, а я делаю вид, что перевожу, весь мокрый от волнения, засунув ухо чуть ли не в рот боссу, так как на заводе всегда шумно, даже когда рыбы нет. Несу всякую околесицу, так как не слышно ни хрена, да и не понятно, что он там бормочет, не привык я еще к его гарвардскому произношению. Собственно, и языком ангельским я владел слабо, а пароход еще в море не вышел, то есть присутствует возможность вылететь нафиг, с волчьим билетом еще до начала рейса, короче, было от чего потеть. Когда очередь дошла до ответов на вопросы, я вообще стал гнать как заправский шпион: пол мозга слушает и отвечает по-русски всякую фигню, а другая с Дерилом общается, да следит, чтоб количество фраз на обоих языках совпадало. Короче, кошмар длился недолго и я, вроде, не засыпался. Дерил не знал русского, а обработчики, видно, плохо в школе учились, и все прошло замечательно, хотя пару раз я заметил у особенно продвинутых в глазах экую тень недоумения, когда что-то особенно лихое загонял
Потом был выход в море. Я – на мостике, герой нашего времени, с карманным словарем в 12 тысяч слов, и конспектом морской книжки (не дал мне свою копию клейморский переводчик, как я его не просил). Из конспекта я узнал название некоторых канатов, правый/ левый борт и еще какую-то мелочь. Сейчас подумаю, это ж сколько оптимизма надо было, чтоб спокойно так стоять? А вернее – дури, ведь совершенно не представлял, что ждет. А дождался я лоцмана, который заговорил невнятно и скороговоркой, плюс, больше половины слов, им произносимым, были на конкретном морском сленге, а остальное – маты. А это я ж переводчик, мне ж команды переводить, быстро и четко, как в фильмах про флот. Короче, если б старпом Серега в английские команды не врубался – полный мне капут. Одно радовало – от причала мы уже отошли, и ссадить меня было не так просто
Сразу по выходу в Берингово море мы попали в шторм, не такой, конечно, силы, как потом в Охотском море, но достаточный, чтоб обработчики заблевали все доступные им коридоры. Я же, с деловым видом носился по всему судну, изображая из себя очень занятого морского волка. На самом деле, никакой спешки или неотложных дел у меня не было, просто я знал правило, чтоб не проблеваться надо или бегать без остановки, или лежать пластом без движения, дыша вместе с морем. Второй вариант мне не подходил, дабы не подумали, что я от работы отлыниваю, вот и носился взад-вперед, вызывая недоумение у окружающих.
Дня через четыре были на месте, в районе промысла. Закинули сетку и Фюрер взялся снимать стружку с тех, кто под руку попался. Говорит мне, давай, мол, с утречка на завод, помогай, переводи и все такое. Поперся. Напялил робу. Сказать по правде, мне и самому хотелось попробовать себя на конвейере, уж очень много страхов про него рассказывали. Напросился, и поставили меня к оному. Все, что про конвейер рассказывали, оказалось правдой. Через пятнадцать минут мне уже казалось, что я отработал всю трудовую жизнь и готов идти на пенсию. Срочно! Поблагодарил Бога, что не обязан здесь торчать и тихо растворился, стараясь не поднимать лишнего шума. Дальше меня хватало только на постоять рядом с работающими и попереживать за их нелегкий труд.
Угнездился же я на постоянное жительство на мостике. Мостик на нашем траулере был что надо: техника, электроника, радары, эхолоты, компьютеры, система GPS, все светится разноцветными экранами. Каждый год добавляют что-нибудь новое, а старое, если работает, не снимают. Последний раз я был на мостике 16 лет назад, на том судне из техники только и было, что допотопный радар и радиотелефон, а тут такое разнообразие. Когда на мостик набегало много народу, я ретировался на удобный диванчик в уголок, чтоб работать не припахали, и читал книжку под названием «Дюн» на местном языке, втихаря заглядывая в свой словарик через каждое слово. А какое чудо было забраться в капитанское кресло, с которого почти круговой обзор, в штормовую погоду! Огромные волны, да какие, нафиг, волны, целые горы воды, метров по десять, движутся в разных направлениях, являя картину первозданного хаоса, нос судна втыкается в одну из них, и вся вода, что не попала на палубу, перелетает через мостик и падает далеко за кормой. Свист ветра нежно шевелит подшерсток на затылке, кренометр зашкаливает, а ты следишь за ним, и, с каким-то мазохистским удовольствием, почему-то думаешь: «ну, давай еще на пару градусов, давай еще…».
В капитанском кресле есть удобные мягкие подлокотники и в шторм это очень удобное место, чего нельзя сказать об остальных сидениях на пароходе. Однажды, красиво захожу в кают-компанию, нагружаю себе от души первое, второе и третье, устраиваюсь поудобнее и начинаю не спеша вкушать, наклоняя тарелку с борщом в такт качке. А качает – жуть, те, кто все же пришел в столовую вид имеет болезненный и усталый. Покончил я с обедом и, в самовосхищении оттого, что я такой зубастый и опытный морской волчара, которого даже качка не берет, откинулся на спинку стула, забросив ногу на ногу. Секунды не прошло, как я летел кубарем, натурально делая сальто, через весь пароход до другого борта, вперемешку с несколькими стульями, которые зацепил по дороге. Пытался, было, сделать вид, что это я специально, мол, поучить молодых, чтоб держались, если шторм, но в этот раз не пролезло, так как по репе было видно, что такого поворота я не ожидал
Еще на мостике был компьютер. Винду 95-ую уже выпустили, но до моря прогресс еще не докатился, что меня мало волновало. Кто-то поставил на комп тетрис, и я плотно держал рекорд по пароходу, пока один молодой норвег, на редкость гнусный тип, но чей-то родственник, сидючи с папиросой и, врубая паузу перед каждым кубиком, мой рекорд не побил. Нет, я паузу тоже иногда врубал, хотя и не так нагло, но не знание этого факта вдрызг рассорило нашего старпома и этого самого норвега, накалив и без того нелегкую обстановку на мостике.
Расклад с властью на траулере был совершенно бредовый. Разумеется, экспедиция велась на американские деньги, пароход тоже был американский, комсостав – оттуда же, а вот море и рыба, извиняйте, российские. Регистр, который в море выпускает, тоже наш, со всеми возможными бюрократическими удовольствиями. А по сему, был на судне капитан и старпом, и безопасность плавания была на их ответственности, но ловлей рыбы занимались норвеги, по принципу куда хочу – туда рулю. В результате – два лагеря, если не открытая вражда, то злорадство, если противник где проколется. А я – переводчик, вроде как по роду деятельности ни к одному лагерю не принадлежу, опять же и перспектива оказаться в ситуации, которая ярко характеризуется словами «между ё%@ными», для меня проста и доступна, как пальцами об асфальт. В бане.
Вот, перевожу я разговор капитана и фиш-мастера, и кэп что-то спрашивает. Скажи он это любому русскому, тот бы понял с полслова, и нет такого американца, с русским менталитетом не знакомого, чтоб до него сразу дошло. А ответ фиш-мастера останется непонятым, так как чтобы понять, надо хоть пару лет в штатах прожить, да с американцами пообщаться или фиш-мастеру надо русских лучше знать, чтоб такую ересь не нести. И только попробуй в этой ситуации что-то от себя добавить, обе стороны вспомнят все, что они недопоняли и обвинят тебя, как того самого, крайнего.
Так вот, я о трениях на мостике. Два лагеря. А нам топливо получать, рыбалку бросили, танкер подошел, норвеги, типа, а нам здесь делать нечего, это не рыбалка, и ушли. А на мостике только я и капитан, старпом отдыхает, так как стоял всю ночь за спиной у того самого, молодого норвега и следил, чтоб тот не протаранил никого, рыбак хренов.
Капитан мне:
– А давай, Андрей, мы с тобой пришвартуемся!
А я ему честно:
– Ты чо, сдурел?!
Надо сказать кэп, хоть и хороший, в принципе, парень, но уж очень заполошный. Его послали на подмену нашему «основному» капитану, который ушел в отпуск, и, как поговаривали злые языки, ходил раньше на чем-то очень маленьком, типа тральщике, и толку в больших пароходах не знал. К тому же он оказался баптистом и, как у них водится, просто достал меня своей библией и истиной, которую он там вникнув, в отличие от нас, смертных, постиг. Так вот, оказался я у штурвала. Стою и думаю «Народу на базе человек сто, все сейчас своими делами занимаются, на танкер пялятся, а знали бы кто пароходом рулит!»
На мой вопрос «как рулить?» кэп ответил что-то невнятное, типа, «ну, смотри где судно и туда рули…» и выскочил на боковой мостик. И тут я в полной мере ощутил инерцию этой махины. Отрабатываю машиной малый вперед, судно и не шелохнулось, как только тронулось, меняю на задний ход, а она, дура, начинает вперед переть, да еще с ускорением. Холодный пот по спине, я весь липкий и мокрый, в предынфарктном состоянии, и тут влетает кэп с широко раскрытыми глазами и орет: «Малый назад, лево руля!» и так же быстро исчезает. Ну, все, что жил – то зря, уже прикидываю, сколько лет мне впаяют за вождение судна без прав, зажмуриваюсь в предчувствии удара, хруста фальшборта, нечеловеческих криков с верхней палубы, а кэп появляется опять, орет другую команду и опять исчезает, и так несколько раз подряд, и, вроде, ничего страшного не происходит. Тут только постепенно доходит, что кэп просто пургу мечет, стиль управления у него такой, на самом деле я справляюсь, и жить мы будем долго и счастливо.
В Беринговом море рыбалка не пошла. Постепенно перебрались в Охотское, которое не порадовало оригинальностью – те же шторма и отсутствие минтая. Как заправский рыбак, я уже чего-то смыслил в тралах, канатах, блоках, и от избытка знаний приходило волнение. На траулере рабочая палуба (куда сетку с рыбой вытаскивают) огорожена с обоих бортов надстройкой в один этаж, на крыше которой расположены спасательные боты и всякий рыбацкий хлам в виде старых и запасных неводов, якорных цепей, кранцев и еще много всякого морского барахла, которое бросить жаль, а тащить тяжело. Вспоминалось корабеловское прошлое. Что такое центр величины и метацентрический радиус я и сейчас помню, мне, как заядлому троечнику, без знаний никуда, не дожил бы я до окончания, если б не знал ничего. И вот, будучи в особом мрачном настроении, принимался я считать, на сколько же наша остойчивость ухудшается от проектной, когда у нас столько незапланированных тяжестей, да так высоко над палубой располложены? Теперь посмотрим с точки зрения мощной качки. А вдруг вся эта гадость поползет? Страшно и думать, если все это перевернется, шансов не будет ни у кого. Во-первых, никто не выберется, а во-вторых, если и выберется то только для того, чтоб замерзнуть, нафиг, через пять минут, дольше в этих широтах без спецкостюма не плавают. Такими мыслями себя развлекал, но на аппетит не жаловался и в капитанское кресло по-прежнему залазал при каждом удобном случае.
Больше всего беспокойства мне доставляли медицинские переводы, и в этом есть великая заслуга нашего Айболита. Был у нас хитрый расклад с больными – русские обращались к судовому врачу, а все остальные шли к пурчесеру Джиму, на мостик. Джим, бывший военно-морской офицер, сухонький и подтянутый, был еще и фельдшером, а так же офицером по ТБ, короче, что-то вроде администратора в русском эквиваленте. Если что серьезное – пурчесер звонит в Сиэтл и консультируется с любым нужным доктором. Сервис такой, специально для рыбаков, чтоб лишний рот (судового доктора) на путину за собой не таскать. Это все прелюдия. Короче, имеем налицо двоевластие и в судовой медицине, а так же меня, незабываемого, связующим звеном меж двумя медицинскими мирами.
Так вот, заболела у нас обработчица. Блюет, ничего не ест неделю, работать не может. К медику нашему обратилась.
– Это качка, – говорит наш врач, – постепенно пройдет.
Лучше нашей обработчице не делается, она опять к нему.
– Значит это почки, – заявляет светило без всякого медицинского осмотра. – Тебе надо трихопол попить, да жаль, нету здесь такого лекарства, гады-капиталисты не обеспечили.
Время идёт, баба болеет, да, вроде, все хуже делается. Начала этой истории я не застал, так как переводчика не вызывали, но со временем народ стал ко мне подходить, чтоб, мол, повлиял на ситуацию, да сообщил куда следует, потом и до капитана возмущение докатилось. Кэп к Айболиту:
– Ты что, – говорит, – гад, делаешь? Меня ж посадят, если помрёт!
Меня в охапку, пошли к пурчесеру – надо, мол, больную спасать. Тот говорит:
– А на беременность ее проверяли?
Ха! Шепчешь…
– Да, как-то не успели…
– Нет проблем, давайте бумажку о результатах вашего обследования, переводчика, и я специалистам звонить буду.
– Да нету, вроде, никакой бумажки, доктор наш не бюрократ какой.
– Но проблем, пошли к доктору, спросим у него кое-какие данные, которые у меня в Сиэтле все равно спрашивать будут.
Пришли в нашу каюту, Джим спрашивает простые вещи, типа, какая у больной температура, какой пульс, какается ли, и т.д.
Айболит начинает нагло врать, а я переводить. Вот же, думаю, сцукко, ты ж ее вообще не смотрел. Перевожу максимально путано, Джим замечает подвох, говорит «о’кей», идет на мостик за своими инструментами и осматривает больную сам. Я перевожу до момента раздевания, потом меня просят в коридор, и продолжают осмотр на языке жестов.
Диагноз подтверждается – тетка беременна, она, кстати, на судне вместе с мужем находилась, так что дело не в разврате. На Клейморе оказался врач – бывший гинеколог, толковый молодой грузин, которого срочно переправили к нам на зодиаке (небольшом надувном моторном катере), не совсем совместимого со штормовой погодой, что опять разгулялась.
Клейморский врач осмотрел больную и изрек: подозрение на внематочную беременность, необходима срочная эвакуация в наземный госпиталь. Наш доктор чего-то пытался вставить на латыни, но его уже никто не слушал и не переводил. Неприязнь к Айболиту зашкалила, а в экипаже уже пошли слухи, как наш спятивший эскулап лечил внематочную беременность трихополом.
Срываться с рыбалки – дело болезненное, особенно для наших норвегов – истинных викингов наживы. Бернт, наш фиш-мастер, ко мне подходит и начинает мне жевать о важности рыбной ловли, у нас же все по минутам, надо организовать эвакуацию с минимальными потерями времени. Успокоил его, как мог, пошли организовывать. Вертолет, наверное, единственный в Магадане, так как время суровое, после-перестроечное, до нас не достает, решили идти поближе к берегу, а вертушка вылетит нам навстречу. Летчики спрашивают, есть ли у нас радио, работающее на таких-то волнах. Обшарили всю рубку, нашли что-то древнее и пыльное, но, вроде, работающее. Включили и быстро поняли, что частоты не подходят. Один норвег говорит:
- У нас на таких частотах только во вторую мировую работали.
Запрашиваем, если они имеют связь посовременнее. Разумеется, нету. Мы им координаты с нашего GPS, который с помощью спутника считывает их до метра. Летуны говорят, нету у них такого. Норвегии спрашивают, как же они летают над морем, берега же не видно? Объясняю, что берут азимут и засекают время, с поправкой на ветер. Норвегии пару раз переспросили, потом прифигели и с расспросами больше не лезли.
На утро море успокоилось, но, чтоб мы не расслаблялись, все закрыло плотным туманом. Пришли в точку рандеву, заглушили машину, качаемся в дрейфе. Норвеги аж подпрыгивают от нетерпения – там рыба, бабки, а мы тут отдыхаем. Что вертушка ночью не прилетит, объяснить было просто – сами поняли, по состоянию навигационной техники у наших летунов, а вот объяснить, почему вылет только в 11 утра было сложнее, не догоняют, что пока рабочий день начнется, пока техника заведется, пока зав заправкой керосин отпустит – раньше не вылететь. Наконец, вошли в контакт с экипажем по радиотелефону, говорят подлетели, но нас не видят. Напрасно мы всех свободных от вахты на верхней палубе построили и всякие блага сулили тому, кто первый шум винтов услышит: вертушка выработала топливо и вернулась на базу.
Норвеги восприняли новость на удивление спокойно, и Бернт скис, осознается положением. «Во, – думаю, – клиент зреет, так, глядишь, и постигнет со временем, эту непростую русскую душу». Подходит к кэпу и спрашивает ровным голосом, сколько до Магадана своим ходом?
Рано утром мы подходили к порту Магадан. Показался берег. Зрелище удручающее. Даже летом здесь неуютно и прохладно, а уж зимой… Голые сопки настолько крутые, что по склонам снег не держится, и видны голые камни вперемешку со льдом. От одного этого вида замерзаешь, как тут люди живут? В порт нам, конечно, нельзя, документов соответствующих нет, виз и всего такого, поэтому ждали катер на рейде. На мостике росло любопытно, как же катер будет выглядеть, тем более, что на вертолет посмотреть не удалось. Вид катера оправдал ожидания на все сто. Древнейшее корыто, совершенно ржавое и помятое со всех сторон, на баке матрос с бородой, в грязной телогрейке, в общем, картина Репина «здравствуй, дом родной». Напоследок, чуть не угробили больную еще раз. Загрузили ее в корзину и гидравлическим краном передавали на катер. Капитан же катера, наверное, родственник Айболита, швартоваться отказался, и просто стоял под парами, упершись носом в наш борт. Пока корзину на бак поставили, да пока обработчица дверь открыла, да выбираться потихоньку начала, катер развернуло и стало относить в сторону, да так, что как только больная оказалась на палубе, корзина уже заваливалась и летела за борт катера.
На обратном пути мне выпало поработать. Джим предложил мне составить доклад для нашего офиса, как сотруднику, владеющим всей информацией. Блин, и не откажешься ведь, и на занятость не сошлешься, все видят, что я баклуши целыми днями бью. А как перевести «внематочная беременность»? В моем словарике таких слов не было. Пошел к норвегам, они ангельским лучше владеют, поспрашивал, нарисовал, что тяжело объяснить, набрался ключевых слов и составил донесение. Думал, Джим его отредактирует, а он сунул его в факс – и в офис, а казался, вроде, мужиком не злобливым, вот и разберись тут
У медицинской истории получилось неожиданное продолжение: через неделю у одного из норвегов, электромеханика Ларса, схватил аппендицит. Тут уж, никаких вертолетов, молча вытянули трал и пошли в Магадан. Когда я сказал фиш-мастеру, что случилась очередная задержка, часов на несколько, по вине портовой службы, он просто ответил: «о’кей». Быстро, все же, учатся, хваткие кадры. О своем земляке, конечно, заботы было побольше. Заказали ему спецрейс с Аляски, был разговор меня в Магадан командировать, чтоб компанию ему составлял, а то он, бедный, ни слова по-русски. Но самолет задержался из-за непогоды, а наши медики с аппендицитами не шутят и резанули ему это дело в срочном порядке, так что домой он полетел уже обрезанный. Представляю себе его ужас, когда он понял, что его резать будут в этой варварской стране, да когда увидел, в каких условиях его будут оперировать. Я его больше никогда не видел, но уверен, что рассказ об этом приключении до сих пор ходит по Норвегии, обрастая новыми страшными подробностями.
Как-то будят меня часа в три утра, как по тревоге. Прибегаю на мостик, там народу – человек сорок. Все, думаю, тонем. Оказалось, на пароход позвонили и спросили, почему мы подаем SOS?! Точнее, наш аварийный буй подает. И вот картинка: двадцать человек бегают по мостику и пробивают все тумбочки и ящички, еще столько же – лазают по навигационной палубе, и вокруг мостика (погода, разумеется, штормовая), все ищут этот вонючий радиомаяк. Да еще спросонья, злые, толком никто не соображает. Нашли какой-то маяк, начали его ковырять, да все без толку, радиомаяк – как парашют, срабатывает от разницы давления при погружении в воду на определённую глубину. А потом начинается ругань. Понесли – кому что в голову взбредёт, я – по середине, работа у меня такая, как у того сапера – шаг в право, шаг в лево – поминай как звали. Должность такая – первый крайний при любой конфронтации, а этого добра всегда хватает. Кэп обвиняет норвегов – вы, твари, вчера по навигационной палубе лазали, антенну крутили, а те – да это диверсия, саботаж, вчера русские на мостике околачивались, видно подрезали маяк и за борт смайнали, чтобы нам досадить. Оказалось все гораздо проще – у них там, на станции какая-то ошибка вышла, так что сигнал если и был – то не наш.
Другое недоразумение случилось позже, когда мы уже на юга шли, где-то между Японским и Желтым морем. Так как это переход, норвегов на мостике не видно, сидим вдвоем с капитаном, кругом джонки азиатские снуют, он следит, чтоб не раздавить кого, я книжку читаю. Нарисовывается вдруг норвег-механик и просит отдать ему управление телеграфом (штука такая, которая ход и скорость судну задает) минут на пятнадцать, надо, мол, попробовать что-то. Да нет проблем, надо – бери. Засели мы возле карты морской, стали что-то обсуждать, а потом давай спорить, что длиннее: градус по долготе или градус по широте? Я стоял на том, что градус, он и в Африке градус, причем приводил такие удачные аргументы, что довел старого моряка до белого каления. Он мне так и заявил: «Не сработаемся мы, Андрей, пиши заявление по собственному желанию!»
Эту оживленную беседу прерывает механик. А надо сказать, что времени прошло не меньше часа. Лицо у механика белое:
- А вы что, не рулите?
- ?
Смотрим в иллюминатор, траулер нарезает круги по водной глади, японо-корейцы во все стороны разбегаются, вернее расплываются. Ну, вроде, обошлось, никого не задавили.
Но были и приятные моменты. Как-то раз во время заправки с танкера, я организовал переброску покупку и переправку на наше судно целый мешок водки. Причем часть денег шла в рублях, а часть – в долларах, соответственно и потребители были разных национальностей. Страху я натерпелся жуткого, так как на вахте был совсем левый норвег, которого в компанию никто не взял, а за употребление на берег списывали мгновенно и без всякого выходного пособия.
На юг мы пошли, так как наши правители посчитали, что в Пусане поменять команду и подремонтироваться будет дешевле, нежели тащиться в Сиэтл. Сказано – сделано, Хезар, как пробный шар, первый туда и отправился. Только всплыла одна неприятная штучка – еды у нас в обрез. Наш шеф-повар, американка Колет, рьяно взялась за свои обязанности и кормила экипаж на убой. Два первых, три-четыре блюда на второе, какие-нибудь плюшки – это был наш нормальный ежедневный рацион. Весь экипаж был очень доволен, кроме нескольких вьетнамцев, которым было пофигу, так как питались они исключительно вермишелью в одноразовых стаканчиках, и ничего другого не ели. Собственно вермишель и взяли, ориентируясь на их азиатскую диету. Когда запасы стали продуктов стали кончаться и всплыло, что мы проплаваем чуть больше положенного, посчитали и прослезились – жрать нечего. Конечно, трюм забит мороженым минтаем, но сколько протянешь, если есть его три раза в день? Комсостав зачастил на камбуз. Когда я засек капитана, несущего последний ящик вьетнамской вермишели в свою каюту, я понял, что положение критическое. Один из немногих оставшихся продуктов – чиз-кейк (такое сладкое, слегка творожистое кондитерское изделие), стояло в формочках в кладовке камбуза, на экипаж мало, а мне подкормится на несколько дней хватило. Офис пошел на встречу и заказал нам немного продуктов в Японии, а нам предложили договориться на месте, как мы с этим перегрузчиком встретимся. Тут надо сказать, что объясниться с японцами не просто. Когда мы сгружали сурими на японское судно, после того, как нам не удалось понять друг друга на английском и русском, мы позвали с фабрики настоящих японцев (было у нас парочка специалистов по сурими), так вот, и они толком друг друга не понимали! Мы уж подумали, не пираты ли это к нам швартоваться лезут, кося под японцев. Наконец, проходим южный мыс Сахалина, небольшой пролив до Японии и где-то здесь ждет нас нормальная жрачка. Нас запрашивают наши погранцы: «Кто такие, куда идете?» и так далее. Капитан начинает врать. Судно называет неправильно, цель поездки тоже, ну я в его дела не лезу – врет, значит так надо. Связались с перегрузчиком, те стоят под японским берегом и зовут нас к себе. Мы им: «Нет, уж лучше вы к нам». Те – ни в какую, что, собственно, и правильно. Отношения Россия-Япония еще те. То наши их шхуну потопят, то японцы наших застукают. Постояли мы, покричали друг другу через пролив и пошли дальше, в Пусан, грустные, так как точно знали, что будет на завтрак.
По утру появился американский двухмоторный самолет, с японскими опознавательными знаками, и стал не двусмысленно висеть над нами, каждый раз заходя на бреющем с кормы, с надсадным воем моторов и тупо вращая пулеметами.
Прошли Японию, в Желтом море народ активно ловил сайру, все с тех же джонок, море было освещено яркими лампочками, как будто мы плывем через город. На входе в Бусан (Пусанский порт), мне еще раз пришлось переводить, там я вообще оказался незаменим, потому что, видя наш русский флаг, с нами пытались говорить то по-русски, то по-английски, и с таким жутким акцентом, что понять было сложно, даже зная оба языка.
На этом мои морские подвиги и кончились, а как мы оторвались в Пусане, да как я ночь в полицейском участке провел, как-нибудь в другой раз расскажу