Я лежал на диване, в полной темноте, с закрытыми глазами, погрузившись в созерцание своего внутреннего санса. Он мне не нравился. Такая редкостная серость, гадость, посредственность. Кроме чувства омерзения, ничего не вызывает. А тут еще бессонница; тяжелая многодневная бессонница, от которой потеряться потруднее, чем от ребятишек из КГБ и ЦРУ, вместе взятых.
Вдруг, слышу… Слово “вдруг” не совсем подходит, это было скорее так мрачный ночной сон на пароходе после дня напряженной работы, а какой-то весельчак топает в здоровенных башмаках по верхней палубе, то есть практически прямо у тебя над головой, а башмаки – не простые: на каблуках – металлические (и очень звонкие) набойки, и вот это самое постукивание вваливается в твой сон самым бессовестным образом, и тебе снится уже не просто мрачный сон, а мрачный сон с отвратительным постукиванием и пошаркиванием. Если немедленно не проснуться и не заняться каким-нибудь делом (например, подняться наверх и пожелать “танцору” спокойной ночи), можно свихнуться.
Так вот, слышу я звуки. В обыкновенных звуках нет ничего странного. Вообще, этот старый дом, который по-доброму надо было снести лет десять назад, постоянно наполнен звуками, но их можно как-то объяснить: металлическое позвякивание – соседка на кухне орудует, плеск воды – кто-то пользуется умывальником, шорох с похрустыванием и почавкинием – мышка с сухариком сражается. Звуки же, которые меня насторожили, были совсем другими. Это были легкие шаги!
Чтобы представить себе шаги в пустой квартире, где кроме меня ходить некому, надо иметь очень богатое воображение, но у меня-то воображения совсем нет, а если и есть, то оно явно нищенствует.
“Я еще не свихнулся!”- повторив эту фразу раз десять и не обретя уверенности, что я в своем уме, а не в чьем-нибудь, открыл глаза. Шаги не исчезли, ОНО было где-то рядом.
Ладно бы, это ОНО шло крадучись, на ощупь, споткнулось бы, выматерилось, наконец – не тут то было! Спокойно, не торопясь, прохаживается этак уверенно, по-хозяйски, иногда останавливается, постоит-постоит и дальше шлепает. Вот на кухню прошел, я все слышу, ведь не сплю! Звякнула кастрюля на плите, в кастрюле – борщ, полдня его готовил, не дай Бог сожрет! Обратно пошел – видно сытый. Куда это он? Только этого не хватало… К моей комнате подкрался, возле дверей затих. Я то же затаился, даже дышать перестал. Показалось? Нет, точно, кряхтит, пыжется, гад, хочет дверь открыть. Хе! Силенок у него, видно, маловато – с дверью справится не может!
В это время дверь тихонько скрипнула и медленно отворилась, у меня отвисла челюсть и похолодело в груди. Я попытался крикнуть, но не совсем получилось. В горле пересохло, и звук, который я издал, скорее походил на боевой клич домашнего кота ранней весной.
Возле дверей что-то мягко упало, и все смолкло. Насладившись тишиной, я приподнялся на локтях, крутанул головой наподобие военного локатора, и, не обнаружив ничего подозрительного, выбрался из-под одеяла. До выключателя было метра три, и это расстояние я преодолел могучим прыжком молодого льва на охоте. Включилось цветное изображение, и моя многострадальная челюсть отвисла еще раз.
На полу, раскинув руки и ноги, валялся пожилой мужчина, размером с дворняжку. Он был одет в старую вязаную кофточку; серые брючки, потертые на коленках; на ногах имели место зимние туфли “прощай, молодость”. На носу – очки “велосипед” на капроновой нитке; на ухе – как сережка – запонка от рубашки.
Одно дело, когда по твоей квартире среди ночи расхаживает какой-то субъект и мешает тебе спать, и совсем по-другому представляется картина, когда пожилой человек лежит на полу без чувств, ему, понимаешь – плохо, а ты, как идиот, стоишь перед ним в одних трусах по стойке “смирно” и дико вращаешь глазами. Осознав все это, я начал действовать.
Первым делом – натянул трико, потом рванул на кухню и, вернувшись со стаканом воды, облил с головы до ног этого мелкого ночного визитера, а когда я прискакал со вторым стаканом, он уже открыл один глаз.
Я то же постепенно пришел в себя. В конце концов, наш мир наполнен таким количеством странных, не укладывающихся в человеческом сознании явлений, что мое необычное приключение больше похоже на реальность, чем жаба на лягушку.
- Вам не холодно? – Можно было бы ляпнуть что-нибудь более подходящее, но голова совсем не варила.
- Благодарю, любезнейший,- у мужичка зуб на зуб не попадал, – Не могли бы Вы мне объяснить, как я здесь оказался?
- Вот бы узнать! Знаете, я дам Вам свою куртку, а Вашу одежду можете повесить на батарею, так ведь и простудиться недолго.
Через двадцать минут мы были почти друзьями. Шишок, как он представился, сидел на кресле, замотавшись в меховую куртку с головы до ног, пил чай из блюдца, сопел от удовольствия и шмыгал носом.
- Понимаешь, соседи со второго этажа, позавчера травили тараканов, а я этого запаха на нюх не перевариваю, забрался на чердак – другое горе: крыша прохудилась, кругом сыро, грязно, а у меня радикулит, вот я к тебе и перебрался, поживу пока. Да, ты не волнуйся, много места мне не надо, днем я сплю, а на ночь ты оставляй на столе чашку чая и пирожок, чтоб я чайником не гремел, да плитку не включал.
Конечно, я согласился, живое существо в доме – всегда хорошо, а если еще и разговаривает… Опять же, аппетит у него умеренный, моей зарплаты на двоих хватит, даже на остаток хомяка можно завести. Послушали приемник, причем, как выяснилось, вкусы у нас разные: а люблю рок, а Шишку больше по душе джаз. Потом играли в шашки, победил, разумеется, Шишок, а уже под утро мы устроились на диване с сигаретами в зубах, и Шишок рассказал немного о себе.
- Знаешь, мне в детстве не везло. В детском саду был самым маленьким, и воспитатели постоянно меня теряли. Мама утром в садик приведет, и целый день весь персонал меня ищет, а если найдут – то кладут в карман, чтобы до вечера куда-нибудь не запропал.
Пошел в школу – еще хуже. Пацаны дразнятся, от девчонок отбоя нет: поймают, и таскают, как куклу, косички-бантики завязывают, могут даже раздеть и спать положить… Тьфу!
Ну, да ладно, что уж теперь… Закончил школу с горем пополам, вопросы стали появляться, да все какие то заковыристые: “Кем быть? Каким быть? Быть или не быть? На что жить?” И хоть ты тресни – нет ответа. Конечно, если постараться, можно сказать, мол, труд на благо общества, созидание для общего дела, жить для других людей, одним словом – чтобы не было мучительно больно. Это все хорошо, конечно, но неужели я родился и учился только для того, чтобы всю жизнь бежать на работу ни свет – ни заря, терпеть начальство, ругаться с коллегами, переживать за порученное производство гаек, или чего там надо производить, по вечерам толкаться в троллейбусе, биться в магазине насмерть за полпалки колбасы, добираться до своей квартиры, если она есть, и вступать в новый бой – с собственной женой, которая недовольна всем, и особенно твоей маленькой зарплатой, с сынишкой, который нахватал в школе двоек и рискует вырасти таким же неудачником, как папаша, ждать выходного, начиная с понедельника, чтобы хоть выспаться по-человечески, лелеять мечту об отпуске, который дадут, конечно, в декабре, дождаться и просидеть весь месяц дома, потому что сапоги гораздо нужнее, чем поездка на турбазу…
Мрачные мысли, одним словом. Одно время даже повесится помышлял, да передумал – зачем зря людей беспокоить. А тут книжонка под руку подвернулась, англичанин какой-то написал, вроде, “Жизнь в лесу” называется. Полистал я ее, прочитал страничку – “Елки-мотылялки!” Да это же то, что мне надо! Прочитал от корки до корки, потом по второму кругу. Ты не читал? Там главная мысль такова: оказывается, человеку много для жизни не надо, и если особенно не привередничать, в смысле удобств, можно прожить всю жизнь где-нибудь на природе, на свежем воздухе. Решать всего лишь несколько житейских проблем: что съесть на обед, где укрыться от дождя, что надеть зимой, когда холодно и все, представляешь, все! Ты никому ничего не должен, ни от кого не зависишь, распоряжайся собой 24 часа в сутки. Это сладкое слово свобода!
Шишок закурил и задумался. В его грустных глазах светились два маленьких торшера, такой же торшер, только большой, стоял у меня за спиной.
- А дальше!- не выдержал я, – Почему ты не уехал в лес?
- Что? Ты меня не перебивай. На следующий день я бросил в рюкзак две банки тушенки, батон хлеба, складной нож, небольшой топор, ножовку, кусок веревки, еще что-то по мелочи, подсчитал свои сбережения, купил билет на самолет и забрался в место поглуше.
Сначала были, конечно, сложности, я ведь человек городской, избалованный удобствами – автобусы, магазины, а там – все своими руками, все на своих двоих. Постепенно обжился, завел хозяйство небольшое, огородик, круглый год рыбу ловил, летом и осенью – ягода, зимой – петли на зайцев ставил, в общем – жил, как у Христа за пазухой. Вокруг – тишина, только птички поют, вечером, бывало, пойдешь рыбу ловить, на бережку сядешь, забросишь удочку и забудешь про нее, какая там рыбалка! Тишина, солнышко заходит, а небо и облака переливаются такими нежными красками, что двигаться страшно – боишься спугнуть эту красотищу невиданную. У меня однажды рыба удочку утащила, пока я балдел.
Опять же, если вдруг желание появится человеческие голоса послушать, новости узнать, можно вечером к туристам сходить, они все лето по реке шастают. Подкрадешься к костру, устроишься под кустиком и слушаешь транзистор, или споры пьяные. Только туристов я не любил. Припрутся, орут, шумят, стекла бьют, консервные банки раскидывают, утром собрались и смылись, а мне прибирай за ними. Это разве люди? Смесь свиньи и обезьяны.
- А хищники? Тигры, волки разные? Страшно, наверное, было?
- Запомни: самый страшный зверь в лесу – это человек. А я и сам человек, только небольшой,- Шишок болтал ногами, как развеселившийся октябренок, приятные воспоминания рассеяли его печаль.- Да, хорошо было. Я любил все времена года, любую погоду, да что погода, я весь мир любил! Но, понимаешь, какое дело, стал я постепенно стареть, тяжело стало воду таскать, дрова рубить, на огороде копаться, а тут еще радикулит этот, будь он трижды не ладен. Пришлось в город перебираться. Меня сюда один знакомый домовой определил, по блату.
Вот так и живу помаленьку. Днем – сплю, по ночам – по дымоходам лазаю, котов гоняю, которые помоложе, а которые постарше, иногда меня гоняют… – Шишок зевнул. – Ну, ладушки, пора спать, всех разговоров все равно не переговорить.
Он потянулся, вылез из куртки, натянул свою высохшую одежонку, пожелал мне “спокойного дня”, залез в тумбочку, пошуршал немного и затих.
Я взглянул на часы – “Елки-мотылялки!..” Позавтракать, разумеется, не успеваю, но это ерунда, не впервой, главное – на работу не опоздать, а то мастер всыплет по первое число…
17 февраля 1989 года
г. Уссурийск